POLYAKOV-MEBEL ru
» » Тетива на лук своими руками видео

Тетива на лук своими руками видео

Категория : Утилиты

Брат ее несколько раз входил в комнату и был злобно-весел; она же не смела и заикнуться ему о своем горе. Как только настала ночь, девушка потихоньку вышла из дома, отправилась в рощу прямо к липе, разбросала сухие листья, разрыла землю и нашла убитого.

Ах, как она плакала и молила Бога, чтобы Он послал смерть и ей. Она бы охотно унесла особой дорогое тело, да нельзя было, и вот она взяла бледную голову с закрытыми глазами, поцеловала холодные губы и отряхнула землю с прекрасных волос. Придя домой, она отыскала самый большой цветочный горшок, положила туда голову убитого, засыпала ее землей и посадила жасминовую веточку.

В конце концов он отыскал себе другую розу и уютно зажил между ее благоухающими лепестками. Но каждое утро летал он к окну несчастной девушки и всегда находил ее всю в слезах подле цветочного горшка. Горькие слезы ручьями лились на жасминовую веточку, и по мере того как сама девушка день ото дня бледнела и худела, веточка все росла да зеленела, пуская один отросток за другим.

Скоро появились и маленькие белые бутончики; девушка целовала их, а злой брат сердился и спрашивал, не сошла ли она с ума; иначе он ничем не мог объяснить себе эти вечные слезы, которые она проливала над цветком.

Он ведь не знал, чьи закрытые глаза, чьи розовые губы превратились в землю в этом горшке. А бедная сестра его склонила раз голову к цветку, да так и задремала; как раз в это время прилетел крошка эльф, прильнул к ее уху и стал рассказывать ей о последнем ее свидании с милым в беседке, о благоухании роз, о любви эльфов… Девушка спала так сладко, и среди этих чудных грез незаметно отлетела от нее жизнь.

Она умерла и соединилась на небе с тем, кого так любила. На жасмине раскрылись белые цветы, похожие на колокольчики, и по всей комнате разлился чудный, нежный аромат — только так могли цветы оплакать усопшую. Злой брат посмотрел на красивый цветущий куст, взял его себе в наследство после умершей сестры и поставил у себя в спальне возле самой кровати.

Крошка эльф последовал за ним и стал летать от одного колокольчика к другому: Ведь мы выросли из глаз и из губ убитого! Эльф не мог понять, как могут они оставаться такими равнодушными, полетел к пчелам, которые собирали мед, и тоже рассказал им о злом брате. Пчелы пересказали это своей царице, и та решила, что все они на следующее же утро накажут убийцу.

Но ночью — это была первая ночь после смерти сестры, — когда брат опал близ благоухающего жасминового куста, каждый колокольчик раскрылся, и оттуда вылетел невидимый, но вооруженный ядовитым копьем дух цветка. Все они подлетели к уху спящего и стали нашептывать ему страшные сны, потом сели на его губы и вонзили ему в язык свои ядовитые копья.

Утром окно в спальне вдруг распахнулось, и влетели эльф и царица пчел с своим роем; они явились убить злого брата. Но он уже умер.

Вокруг постели толпились люди и говорили: Тогда эльф понял, что то была месть цветов, и рассказал об этом царице пчел, а она со всем своим роем принялась летать и жужжать вокруг благоухающего куста.

Нельзя было отогнать пчел, и кто-то из присутствовавших хотел унести куст в другую комнату, но одна пчела ужалила его в руку, он уронил цветочный горшок, и тот разбился вдребезги. Тут все увидали череп убитого и поняли, кто был убийца.

А царица пчел с шумом полетела по воздуху и жужжала о мести цветов, об эльфе и о том, что даже за самым крошечным лепестком скрывается кто-то, кто может рассказать о преступлении и наказать преступника. Анне Лисбет Анне Лисбет была красавица, просто кровь с молоком, молодая, веселая. Зубы сверкали ослепительною белизной, глаза так и горели; легка была она в танцах, еще легче в жизни!

Что же вышло из этого? Да, некрасив-то он был, некрасив! Его и отдали на воспитание жене землекопа, а сама Анне Лисбет попала в графский замок, поселилась в роскошной комнате; одели ее в шелк да в бархат.

Ветерок не смел на нее пахнуть, никто — грубого слова сказать: Графчик был такой нежный, что твой принц, и хорош собою, как ангелочек.



видео лук руками на тетива своими


Как Анне Лисбет любила его! Ее же собственный сын ютился в избушке землекопа, где не каша варилась, а больше языки трещали, чаше же всего мальчишка орал в пустой избушке один-одинешенек. Никто не слыхал его криков, так некому было и пожалеть! Кричал он, пока не засыпал, а во сне не чувствуешь ведь ни голода, ни холода; сон вообще чудесное изобретение!

Годы шли, а с годами и сорная трава вырастает, как говорится; мальчишка Анне Лисбет тоже рос, как сорная трава. Он так и остался в семье землекопа, Анне Лисбет заплатила за это и развязалась с ним окончательно. Сама она стала горожанкой, жилось ей отлично, она даже носила шляпки, но к землекопу с женой не заглядывала никогда — далеко было, да и нечего ей было у них делать! Мальчишка принадлежал теперь им, и так как есть-то он умел, говорили они, то и должен был сам зарабатывать себе на харчи.

Пора было ему взяться за дело, вот его и приставили пасти рыжую корову Мадса Йенсена. Цепной пес на дворе белильщика гордо сидит в солнечные дни на крыше своей конуры и лает на прохожих, а в дождь забирается в конуру; ему там и сухо и тепло. Сынишка Анне Лисбет сидел в солнечные дни у канавы, стругая кол, и мечтал: В дождь и непогоду он промокал до костей, а резкий ветер просушивал его. Если же случалось ему забраться на барский двор, его угощали толчками и пинками; он такой дрянной, некрасивый, говорили девушки и парни, и он уже привык не знать ни любви, ни ласки!

Так как же сынку Анне Лисбет жилось на белом свете? Что выпало ему на долю? Не знавать ни любви, ни ласки! Наконец его совсем сжили с земли — отправили в море на утлом судне. Он сидел на руле, а шкипер пил. Грязен, прожорлив был мальчишка; можно было подумать, что он отроду досыта не наедался! Да так оно и было.

Стояла поздняя осень, погода была сырая, мглистая, холодная; ветер пронизывал насквозь, несмотря на толстое платье, особенно на море. А в море плыло однопарусное утлое судно всего с двумя моряками на борту, можно даже сказать, что их было всего полтора: Весь день стояли мглистые сумерки, к вечеру стало еще темнее; мороз так и щипал.

Шкипер принялся прихлебывать, чтобы согреться; бутылка не сходила со стола, рюмка — тоже; ножка у нее была отбита, и вместо нее к рюмке приделана деревянная, выкрашенная в голубой Цвет подставка. Мальчик сидел на руле, держась за него обеими жесткими, запачканными в дегте руками.

Ветер резал волны по-своему, судно по-своему! Парус надулся, ветер подхватил его, и судно понеслось стрелою. Сырость, мгла… Но этим еще не кончилось! Вот оно завертелось… Что это, хлынул ливень, обдало судно волною?.. Мышей-то на нем было много, а людей всего полтора человека: Никто не видал крушения, кроме крикливых чаек и рыб морских, да и те ничего не разглядели хорошенько, испуганно метнувшись в сторону, когда вода с таким шумом ворвалась в затонувшее судно.

И затонуло-то оно всего на какую-нибудь сажень! Скрыты были под водой шкипер и мальчишка, скрыты и позабыты! На поверхность всплыла только рюмка с голубою деревянною подставкой, — подставка-то и заставила всплыть рюмку. Волны понесли ее и, разбив, выкинули на берег.

Не все ли равно; она отслужила свой век, была любима, не то что сын Анне Лисбет! Но, вступив в небесные чертоги, ни одной душе не приходится больше жаловаться на то, что ей суждено было век не знавать ни любви, ни ласки! А уж как подымала она нос, если речь заходила о старых временах, когда она жила в графском доме, разъезжала в карете и имела случай разговаривать с графинями да баронессами! И что за красавчик, ангелочек, душка был ее графчик!

Как он любил ее, и как она его! Они целовали друг друга, гладили друг друга; он был ее радостью, половиной ее жизни. Теперь он уж вырос, ему было четырнадцать лет, и он обучался разным наукам. Но она не видала его с тех пор, как еще носила на руках; ни разу за все это время она не побывала в графском замке: И он-то, верно, соскучился обо мне, думает обо мне, любит по-прежнему!

Бывало, уцепится своими ручонками за мою шею да и лепечет: Да, надо собраться взглянуть на него! И она отправилась; где проедет конец дороги на возке с телятами, где пешком пройдет, так помаленьку и добралась до графского замка.

Замок был все такой же огромный, роскошный; перед фасадом по-прежнему расстилался сад, но слуги все были новые. Ни один из них не знал Анне Лисбет, не знал, что она значила когда-то здесь, в доме. Ну, да сама графиня скажет им, объяснит все, и графчик тоже. Как она соскучилась по нем! Ну, вот Анне Лисбет и вошла. Долго пришлось ей ждать, а когда ждешь, время тянется еще дольше! Перед тем как господам сесть за стол, ее позвали к графине, которая приняла ее очень благосклонно.

Дорогого же графчика своего Анне Лисбет могла увидеть только после обеда. Господа откушали, и ее позвали опять. Как он вырос, вытянулся, похудел! Но глазки и ротик все те же! Он взглянул на нее, но не сказал ни слова. Он, кажется, не узнал ее.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как она вдруг схватила его руку и прижала ее к губам. Он, ее любовь, ее гордость, сокровище, так холодно обошелся с нею!

Анне Лисбет вышла из замка очень печальная, Он встретил ее как чужую, он совсем не помнил ее, не сказал ей ни слова, ей, своей кормилице, носившей его на руках день и ночь, носившей его и теперь в мыслях! Вдруг прямо перед ней слетел на дорогу большой черный ворон, каркнул раз, потом еще и еще.

Пришлось ей идти мимо избушки землекопа; на пороге стояла сама хозяйка, и женщины заговорили. А я-то думала, мальчишка вырастет, помогать станет нам! Тебе-то ведь он грош стоил, Анне Лисбет! Она была так огорчена — графчик не удостоил ее разговором! А она так любила его, пустилась в такой дальний путь, чтобы только взглянуть на него, в такие расходы вошла!.. Удовольствия же — на грош. Но, конечно, она не проговорилась о том ни словом, не захотела излить сердца перед женою землекопа: Та, пожалуй, подумает, что Анне Лисбет больше не в почете у графской семьи!..

Тут над ней опять каркнул ворон. Она захватила с собою кофе и цикорию; отсыпать щепотку на угощение жене землекопа значило бы оказать бедной женщине сущее благодеяние, а за компанию и сама Анне Лисбет могла выпить чашечку.

Жена землекопа пошла варить кофе, а Анне Лисбет присела на стул да задремала. Ей приснился собственный сын, который голодал и ревел в этой самой избушке, рос без призора, а теперь лежал на дне моря, бог ведает где. Снилось ей, что она сидит, где сидела, и что жена землекопа ушла варить кофе; вот уже вкусно запахло, как вдруг в дверях появился прелестный мальчик, не хуже самого графчика, и сказал ей: Держись за меня крепче — все-таки ты мне мать!


Как сделать стрелы и тетиву своими руками?

У тебя есть на небесах ангел-заступник! Ангел взвился на воздух и так крепко держал ее за рукав сорочки, что она почувствовала, как отделяется от земли. Но вдруг на ногах ее повисла какая-то тяжесть, и что-то тяжелое навалилось на спину. За нее цеплялись сотни женщин и кричали: Цепляйтесь за нее, цепляйтесь! Тяжесть была слишком велика, рукав затрещал и разорвался, Анне Лисбет полетела вниз.

От ужаса она проснулась и чуть было не упала со стула. В голове у нее была путаница, она и вспомнить не могла, что сейчас видела во сне, — что-то дурное! Попили кофе, поговорили, и Анне Лисбет направилась в ближний городок; там ждал ее крестьянин, с которым она хотела нынче же вечером доехать до дому. Но когда она пришла к нему, он сказал, что не может выехать раньше вечера следующего дня.

Она порассчитала, что будет ей стоить прожить в городе лишний день, пораздумала о дороге и сообразила, что если она пойдет не по проезжей дороге, а вдоль берега, то выиграет мили две. Погода была хорошая, ночи стояли светлые, лунные, Анне Лисбет и порешила идти пешком. На другой же день она могла уже быть дома. Солнце село, но колокола еще звонили… Нет, это вовсе не колокола звонили, а лягушки квакали в прудах.

Потом и те смолкли; не слышно было и птичек: Безмолвно было и в лесу и на берегу. Анне Лисбет слышала, как хрустел под ее ногами песок; море не плескалось о берег; тихо было в морской глубине: Анне Лисбет шла, как говорится, не думая ни о чем; Да, она-то могла обойтись без мыслей, но мысли-то не хотели от нее отстать. Мысли никогда не отстают от нас, хотя и выдаются минуты, когда они спокойно дремлют в нашей душе, дремлют как те, что уже сделали свое дело и успокоились, так и те, что еще не просыпались в нас.

Но настает час, и они просыпаются, начинают бродить в нашей голове, заполоняют нас. Много вообще нам сказано, но многие ли об этом помнят? Анне Лисбет по крайней мере к таким не принадлежала. Но для каждого рано или поздно наступает минута просветления. В нашем сердце, во всех сердцах, и в моем и в твоем, скрыты зародыши всех пороков и всех добродетелей.

Лежат они там крошечными, невидимыми семенами; вдруг в сердце проникает солнечный луч или прикасается к нему злая рука, и ты сворачиваешь вправо или влево — да, вот этот-то поворот и решает все: Но пока человек ходит как в полусне, он не сознает этого, мысли эти только смутно бродят в его голове. В таком-то полусне бродила и Анне Лисбет, а мысли, в свою очередь, начинали бродить в ней! От сретения до сретения сердце успевает занести в свою расчетную книжку многое; на страницах ее ведется годовая отчетность души; все внесено туда, все то, о чем сами мы давно забыли: А мы и не думаем о них, как не думала и Анне Лисбет.

Она ведь не совершила преступления против государственных законов, слыла почтенною женщиной, все уважали ее, о чем же ей было думать? Она спокойно шла по берегу, вдруг… что это лежит на дороге?! Что это выброшено на берег? Как она попала сюда? Видно, смыло ее за борт. Анне Лисбет подошла ближе и опять остановилась… Ах! Она задрожала от испуга, а пугаться-то вовсе было нечего: Теперь она разглядела ясно и камень и водоросли, но страх ее не проходил. Она пошла дальше, и ей припомнилось поверье, которое она слышала в детстве, поверье о береговике, призраке непогребенных утопленников.

Сам утопленник никому зла не делает, но призрак его преследует одинокого путника, цепляется за него и требует христианского погребения.

Как только Анне Лисбет припомнила это, в ту же минуту ей вспомнился и весь ее сон. Ее сын, ее собственное, родное, нелюбимое дитя, о котором она ни разу не вспоминала, лежал теперь на дне моря и мог явиться ей в виде берегового призрака с криком: Зарой меня в землю по-христиански! Ужас сжимал ее сердце, словно кто давил его холодною, влажною рукой. Она готова была лишиться чувств. Туман над морем между тем все густел и густел; все кусты и деревья на берегу тоже были окутаны туманом и приняли странные, диковинные очертания.

Анне Лисбет обернулась взглянуть на месяц. У, какой холодный, мертвенный блеск, без лучей! Словно какая-то страшная тяжесть навалилась на Анне Лисбет, члены ее не двигались.

Она опять обернулась взглянуть на месяц, и ей показалось, что его бледный лик приблизился к ней, заглянул ей в самое лицо, а туман повис у нее на плечах, как саван. Она прислушалась, ожидая услышать: И вот ясно прозвучало: Не знавать ему покоя, пока его тело не отнесут на кладбище и не предадут земле! Скорее, скорее на кладбище, надо зарыть его! Анне Лисбет повернула по направлению к церкви, и ей сразу стало легче. Она было хотела опять повернуть назад, чтобы кратчайшею дорогой добраться до дому, — не тут-то было!

На нее опять навалилась та же тяжесть. Все тело ее сжимало, как в тисках; зато в голове образовалось обширное поле для мыслей — таких, каких она никогда прежде не знавала. Так же, в одну секунду, может пустить ростки и вложенное в нас нашею прошлою жизнью — мыслью, словом или делом — семя греха; и в одну же секунду может грех сделаться для нас видимым, в ту секунду, когда просыпается наша совесть.

Пробуждает ее Господь, и как раз тогда, когда мы меньше всего того ожидаем. И тогда нет для нас оправдания: С ужасом глядим мы на то, что носили в себе, не стараясь заглушить, на то, что мы в нашем высокомерии и легкомыслии сеяли в своем сердце. Да, в тайнике сердца кроются все добродетели, но также и все пороки, и те и другие могут развиться даже на самой бесплодной почве. У Анне Лисбет бродило в мыслях как раз то, что мы сейчас высказали словами; под бременем этих мыслей она опустилась на землю и проползла несколько шагов.

Она лучше бы зарылась в могилу сама — в могиле можно было найти вечное забвение! Настал для Анне Лисбет серьезный, страшный час пробуждения совести. Суеверный страх бросал ее то в озноб, то в жар. Многое, о чем она никогда и думать не хотела, теперь пришло ей на ум. Беззвучно, словно тень от облачка в яркую лунную ночь, пронеслось мимо нее видение, о котором она слыхала прежде. Близко-близко мимо нее промчалась четверка фыркающих коней; из очей и ноздрей их сверкало пламя; они везли горевшую как жар карету, а в ней сидел злой помещик, который больше ста лет тому назад бесчинствовал тут, в окрестностях.

Рассказывали, что он каждую полночь въезжает на свой двор и сейчас же поворачивает обратно. Он не был бледен, как, говорят, бывают все мертвецы, но черен как уголь. Он кивнул Анне Лисбет и махнул рукой: Тогда опять сможешь ездить в графской карете и забыть свое дитя! Черные кресты и черные вороны мелькали у нее перед глазами. Вороны кричали, как тот ворон, которого она видела днем, но теперь она понимала их карканье. Она бросилась на землю и руками начала рыть в твердой земле могилу; кровь брызнула у нее из-под ногтей.

Анне Лисбет боялась, как бы не раздалось пение петуха, не показалась на небе красная полоска зари, прежде чем она выроет могилу, — тогда она погибла! Но вот петух пропел, загорелась заря, а могила была вырыта только наполовину!.. Холодная, ледяная рука скользнула по ее голове и лицу, соскользнула на сердце. Да, это был береговой призрак!

Анне Лисбет, подавленная, упала на землю без сознания, без чувств. Она пришла в себя только среди бела дня; двое парней подняли ее с земли. Анне Лисбет лежала вовсе не на кладбище, а на самом берегу моря, где выкопала в песке глубокую яму, до крови порезав себе пальцы о разбитую рюмку; острый осколок ее был прикреплен к голубой деревянной подставке.

Анне Лисбет была совсем больна. Совесть перетасовала карты суеверия, разложила их и вывела заключение, что у Анне Лисбет теперь только половина души: Не попасть ей в царство небесное, пока она не вернет себе этой половины, лежащей в глубине моря!

Анне Лисбет вернулась домой уже не тем человеком, каким была прежде; мысли ее словно смотались в клубок, и только одна нить осталась у нее в руках: Много раз схватывались ее по ночам и всегда находили на берегу, где она ожидала береговой призрак. Так прошел целый год. Однажды ночью она опять исчезла, но найти ее не могли; весь следующий день прошел в бесплодных поисках. Под вечер пономарь пришел в церковь звонить к вечерне и увидел перед алтарем распростертую на полу Анне Лисбет.

Тут она лежала с раннего утра; силы почти совсем оставили ее, но глаза сияли, на лице горел розоватый отблеск заходящего солнца; лучи его падали и на алтарь и играли на блестящих застежках Библии, которая была раскрыта на странице из книги пророка Йоиля: Лицо Анне Лисбет, освещенное солнцем, дышало ясным миром и спокойствием; ей было так хорошо!

Теперь у нее отлегло от сердца: Соседи Право, впору было подумать, будто в пруду что-то случилось, а на самом-то деле ровно ничего. Только все утки, и те, что спокойно дремали себе на воде, и те, что вставали на голову вверх хвостами — они и это умеют, — вдруг заспешили на берег.

На мокрой глине запечатлелись следы их лап, и издали еще долго-долго слышалось их кряканье. Вода тоже взволновалась, а ведь всего за минуту перед тем она стояла недвижно, отражая в себе, как в зеркале, каждое деревцо, каждый кустик, старый крестьянский дом со слуховыми оконцами и ласточкиным гнездом, а главное — большой розовый куст в полном цвету, росший над водой у самой стены.

Только все это стояло в воде вверх ногами, как перевернутая картина. Когда вода взволновалась, одно набежало на другое, и вся картина пропала. На воде тихо колыхались два перышка, оброненных утками; их вдруг словно погнало и закрутило ветром. Но ветра не было, и скоро они опять спокойно улеглись на воде. Сама вода тоже мало-помалу успокоилась, и в ней опять отчетливо отразился домик с ласточкиным гнездом и розовый куст со всеми его розами. Они были чудо как хороши, но сами об этом не знали — им ведь никто об этом не говорил.

Солнце просвечивало сквозь их нежные ароматные лепестки, и на душе у роз было так же хорошо, как у нас в минуты тихого счастливого раздумья. Они так похожи на нас! А еще нам хотелось бы расцеловать и тех миленьких птенчиков вон там, внизу. Наверху, над нами, тоже есть птенчики, они высовывают из гнезда головки и попискивают. У них еще нет перышек, как у отца с матерью. Да, славные у нас соседи и вверху и внизу.

Ах, как хороша жизнь! Птенчики наверху и внизу — нижние-то только отражение верхних — были воробьи, мать и отец их — тоже. Они завладели пустовавшим с прошлого года ласточкиным гнездом и расположились в нем как у себя дома. Неплохо бы положить эти перышки в гнездо — они славно греют. Хотелось бы мне знать, чего испугались утки. Тупоголовые розы должны бы знать, что случилось, но они никогда ничего не знают, только глядятся на себя в пруд да пахнут.

Ох, как они мне надоели, эти соседи! Они еще не умеют, но скоро научатся щебетать! Приятно иметь таких веселых соседей! В это время к пруду подскакала пара лошадей на водопой. На одной сидел верхом деревенский парнишка. На нем ничего не было, он поснимал с себя все, одну только черную шляпу оставил. Она была черная, с широкими полями. Парнишка насвистывал, словно птица, и забрался с лошадьми на самую глубину пруда. Проезжая мимо розового куста, он сорвал розу, заткнул ее за ленту шляпы и теперь воображал себя страсть каким нарядным!

Напоив лошадей, он уехал. Оставшиеся розы глядели вслед уехавшей и спрашивали друг друга: Но никто этого не знал. Днем солнышко пригревает, ночью небо светится еще краше!

На нем много маленьких дырочек, через них и видать! Дырочками они считали звезды — розам ведь можно и не знать, что такое звезды. Вот почему они так рады нам! Этакий вот розовый куст у стены только разводит сырость. Надеюсь, когда-нибудь его уберут отсюда, и на его месте вырастет хлеб.

Розы на то только и годны, чтоб любоваться ими да пахнуть, самое большее — торчать в шляпе. От моей матери я слыхала, что они каждый год опадают, и тогда жена крестьянина собирает их и пересыпает солью, причем они получают уже какое-то французское имя, не могу его выговорить, да и без нужды мне.

Потом их подогревают на огне, чтобы они были душистее. Они только на то и годятся, чтобы услаждать нос да глаза. Настал вечер, в теплом воздухе заплясали комары и мошки, облака окрасились пурпуром, запел соловей. Пел он для роз о том, что красота — это как солнечный свет на земле, что красота живет вечно.



своими руками видео лук тетива на


А розы думали, что соловей поет о самом себе, и не мудрено, что они так думали. Им и в голову не приходило, что песня эта — о них, они лишь радовались ей и думали: На господском дворе у голубей есть свой дом, там их каждый день угощают горохом и зернами — я, к слову сказать, едала с ними, и вы тоже будете: Хвост у них может распускаться, и как распустится — ну что твое колесо, да еще переливается разными красками, так что глазам невтерпеж!

Зовут этих птиц павлинами, вот это-то и есть красота. Пообщипать их немножко — и выглядели бы не лучше нашего брата. Я бы их заклевала, не будь они такие большие. В доме жила молодая чета — муж и жена. Они очень любили друг друга; оба были такие работящие и расторопные, и в доме у них было очень нарядно и уютно.

Каждое воскресное утро молодая женщина набирала целый букет самых красивых роз и ставила его в кувшине с водой на большой деревянный сундук. Так повторялось из воскресенья в воскресенье, ведь свежие розы появлялись в кувшине каждое воскресное утро: Тем временем воробышки уже успели опериться и тоже хотели полетать с матерью, но воробьиха сказала им: И они остались сидеть. А она летела, летела, да и попала лапкой в силок из конского волоса, который закрепили на ветке мальчишки-птицеловы.

Петля так и впилась воробьихе в лапку, словно хотела перерезать ее, и боль-то была какая, страх-то какой! Мальчишки подскочили и грубо схватили птицу. А на дворе у них жил в это время старичок, который занимался варкой мыла для бороды и для рук, в шариках и кусках. Веселый такой старичок, вечно переходил с места на место, нигде не задерживался подолгу. Увидел он у мальчишек птицу, услышал, что они собираются выпустить ее на волю — зачем им простой воробей!

Мы наведем на нее красоту! Услыхала это воробьиха и вся задрожала, а — старичок достал из своего ящика, где хранились чудесные краски, сусального золота, велел мальчишкам принести ему яйцо, обмазал белком всю птицу и облепил ее сусальным золотом, так что воробьиха стала вся позолоченная. Но она и не думала о таком великолепии, а только дрожала всем телом. А старичок оторвал лоскут от красной подкладки своей старой куртки, вырезал его зубчиками, как петушиный гребешок, и прилепил воробьихе на голову.

Все птицы — и воробьи, и даже ворона, которая не вчера родилась, — не на шутку перепугались, но все же пустились вслед за воробьихой, желая знать, что это за важная птица такая. Но она не желала останавливаться. В страхе летела она домой, каждую минуту готовая упасть на землю, а птиц, летевших за ней, все прибавлялось и прибавлялось — и малых и больших.

Некоторые подлетали к ней вплотную, чтобы клюнуть ее. Глазам невтерпеж, как говорила мать. Это и есть красота!.. И они всем скопом принялись клевать ее, так что она никак не могла проскользнуть в гнездо. Остальные птицы тоже принялись клевать воробьиху и выщипали у нее все перья.

Обливаясь кровью, упала она в самую середину розового куста. Склони к нам свою головку! Воробьиха еще раз распустила крылья, плотно прижала их к телу и умерла у своих соседок, свежих, прекрасных роз. Неужто она нарочно выкинула такую штуку и нам теперь самим придется промышлять о себе? Гнездо она оставила нам в наследство, но вот обзаведемся мы семьями, кому ж из нас им владеть? Воробышки заспорили, захлопали крылышками и ну клевать друг друга… И вдруг — бух! Но и лежа на земле врастяжку, они не переставали злиться, кривили головки набок и мигали глазом, который смотрел наверх.

Манера дуться у них была своя. Гнездом завладел младший и постарался рассесться в нем как можно шире. Теперь он стал в нем полный хозяин, да только ненадолго. Ночью из окон дома полыхнуло пламя и ударило прямо под крышу, сухая солома мгновенно вспыхнула, и весь дом сгорел, а с ним вместе и воробей.

Молодые супруги, к счастью, спаслись. Наутро взошло солнце, и все вокруг смотрело так, словно освежилось за ночь сладким сном. Только на месте дома осталось лишь несколько черных обгорелых балок, опиравшихся на дымовую трубу, которая теперь была сама себе хозяйка. Пожарище еще сильно дымило, а розовый куст стоял все такой же свежий, цветущий, и каждая роза, каждая ветка отражались в тихой воде. И он достал из кармана небольшую книжку с чистыми белыми страницами и карандаш — это был художник.

Живо набросал он карандашом дымящиеся развалины, обгорелые балки, покосившуюся трубу — она заваливалась набок все больше и больше, — а на первом плане цветущий розовый куст. Он и в самом деле был прекрасен, ради него-то и рисовали картину. Днем мимо пролетали два воробья, родившихся здесь. Все сгорело, и наш крепыш-братец тоже.



руками тетива видео на лук своими


Это ему за то, что он забрал себе гнездо. А розы таки уцелели! По-прежнему красуются своими красными щеками. У соседей несчастье, а им небось и горюшка мало! И заговаривать-то с ними нет охоты. Да и скверно тут стало — вот мое мнение!

А как-то осенью выдался чудесный солнечный день — впору было подумать, что лето в разгаре. На дворе перед высоким крыльцом барской усадьбы было так сухо, так чисто; тут расхаживали голуби — и черные, и белые, и сизые; перья их так и блестели на солнце. Старые голубки-мамаши топорщили перышки и говорили молоденьким: Так ведь было красивее и виднее.

Мы ведь всегда славились своей кротостью, пусть поклюют с нами! Они никогда не вмешиваются в разговор и так мило шаркают лапкой. Воробьи и в самом деле шаркали лапкой. Вот почему все сейчас же узнали друг друга — это были три воробья из сгоревшего дома: А голуби гордо ходили друг вокруг друга, выпячивали грудь, судили да рядили. Видишь, как она глотает горох?

Ей достается слишком много! Ей достается самое лучшее! Висишь, какая она плешивая? Видишь эту хорошенькую злюку? Так шло у них беспрерывно, и будет идти еще тысячу лет. Воробьи как следует ели, как следует слушали и даже становились было в группы, только это им не шло. Насытившись, они ушли от голубей и стали перемывать им косточки, потом шмыгнули под забором прямо в сад.

Дверь в комнату, выходившую в сад, была отворена, и один из воробьев, переевший, а потому очень храбрый, вспрыгнул на порог. И он прыгнул за порог. В комнате никого не было. Это отлично заметил третий воробышек, залетел в глубину комнаты и сказал: Вот оно какое чудное, это человечье гнездо! А это что здесь поставлено? Нет, что же это такое?

Прямо перед ними цвели розы, отражаясь в воде, а рядом, опираясь на готовую упасть трубу, торчали обгорелые балки. Как это сюда попало? И все три воробья захотели перелететь через розы и трубу, но ударились прямо об стену. И розы, и труба были нарисованные — большая великолепная картина, которую художник написал по своему наброску. Можете вы это понять? Тут в комнату вошли люди, и воробьи упорхнули.

Шли дни и годы. Голуби продолжали ворковать, если не сказать ворчать, — злющие птицы! Воробьи мерзли и голодали зимой, а летом жили привольно. Все они обзавелись семьями, или поженились, или как там еще это назвать.

У них были птенцы, и каждый, разумеется, был прекраснее и умнее всех птенцов на свете. Самой старшей из воробьев, родившихся в ласточкином гнезде, была воробьиха. Она осталась в девицах, и у нее не было ни своего гнезда, ни птенцов. И вот ей вздумалось отправиться в какойнибудь большой город, и она полетела в Копенгаген. Близ королевского дворца, на самом берегу канала, где стояли лодки с яблоками и глиняной посудой, увидела она большой разноцветный дом. Окна, широкие внизу, суживались кверху.

Воробьиха посмотрела в окно, посмотрела в другое, и ей показалось, будто она заглянула в чашечки тюльпанов: На крыше здания стояла бронзовая колесница с бронзовыми конями, которыми правила богиня победы. Это был музей Торвальдсена.


Смотрящие в ночь

Но тут она побольше павлина. Воробьиха еще с детства помнила, как мать рассказывала о самой большой красоте, какую ей довелось увидеть. Дело в том, что для христианина богослужебная жизнь — это основной элемент подготовки к Великому посту. Соответственно, православный христианин, конечно, должен посещать в эти дни богослужения. Тем более, что они носят особый характер. В то же время, перед Великим постом христианину дается послабление, что касается пищи, то есть утешение на трапезе.

При этом масленица — не повод объесться до предела, так, чтобы до Пасхи потом не хотелось. Так все равно не получится. Устав трапезы на масленицу — это утешение для тех, кто молится, посещает богослужения и серьезно готовится к Великому посту.

Сжигание чучела масленицы, залезание на столб — это чисто языческие пережитки. На эти народные гулянья лучше не ходить православному человеку. Они к христианству никакого отношения не имеют. Другой вопрос, что далеко не каждый способен сразу взять и перейти полностью на христианский образ жизни.



своими лук тетива руками видео на


И если такой человек собирается Великим постом попоститься, то есть серьезнее обратить внимание на свою душу, то, конечно, можно проявить к нему снисхождение и не ругать за то, что он масленицу празднует. Опять же, празднование должно быть разумным: Думаю, что по мере духовного роста каждый христианин будет постепенно отказываться от подобных чисто мирских, светских увеселений на масленицу и все более понимать духовный смысл этой подготовительной недели.

Все-таки Сырная седмица масленица проходит между неделями воскресеньями о Страшном суде и воспоминанием Адамова изгнания.

То есть два воскресенья, обрамляющие масленицу, говорят нам о достаточно серьезных событиях в истории человечества, не особо располагающих к веселью. Здесь невозможно подойти с одной меркой к каждому человеку, но вектор движения должен быть понятен.

Стремиться нужно к тому, чтобы увеселения занимали все меньше и меньше внимания человека, а богослужения и серьезное отношение к молитве, к посту — все больше и больше. На Сырной седмице, конечно, можно проводить культурные мероприятия, творческие вечера православного содержания, если речь идет о том, чтобы уйти от грубых развлечений и увеселений и постепенно через душевное прийти к духовному.

Алексеевского монастыря, что в Красном Селе: Масленицей, или Сырной седмицей, называется последняя неделя пред Великим постом. Готовясь к нему, христиане уже не употребляют на масленице мясной пищи, зато вкушают молочное в том числе, в среду и пятницу. Многие находят затруднительным совмещение веселых хлебосольных застолий масленицы с пронизывающей церковное богослужение этих дней мыслью о Страшном суде Господнем. Иным видятся в русской традиции печь блины чуть ли не рудименты языческого самосознания.

Спешим развеять это мнимое противоречие. Дело в том, что готовиться к встрече с Человеколюбцем Христом нужно, свершая шесть дел евангельского милосердия: Масленица с ее русским гостеприимством и дает нам возможность потрудиться в деятельном милосердии. Общая трапеза имеет свойство смягчать и примирять сердца. А ведь не случайно последнее воскресенье перед Великим постом именуется прощеным! Будем готовиться к нему, взаимно прощая и утешая всех ближних и дальних во славу Божию!

Проводить масленичную а, вернее, Сырную, или мясопустную неделю надо в динамике настроя на покаяние, и эта динамика как раз дается церковным уставом. Церковь уже загодя готовит нас к Великому посту евангельскими притчами о мытаре и фарисее, о блудном сыне и, наконец, напоминанием о Страшном суде. И хотя на неделе о мытаре и фарисее мы еще вкушаем скоромное, Церковь нам уже напоминает, что надо настраиваться на такую молитву, как у мытаря, чтобы она была принята Богом.

В этом смысле и масленица не исключает умеренного веселья, и в то же время она уже озарена приближением Великого поста. В этот период православным можно, к примеру, провести литературно-музыкальный вечер: Такого рода развлечения перед Великим постом вполне уместны. Отношение нецерковных людей к этому празднику известно: Однако верующим на масленицу недопустимо участвовать во всеобщем разгуле, объедении и пьянстве.

Святитель Тихон Задонский говорил: В эту неделю, последнюю перед Великим постом, хорошо бы помнить совет преподобного Сергия Радонежского: Начало поста немыслимо без подготовки телесной, которую предлагает нам Православная Церковь. Понедельник 1-й седмицы Великого поста называется Чистым понедельником: Также надо быть чистым и в телесном составе, если человек — Божий, поэтому должно быть воздержание.



Тетива на лук своими руками видео видеоролик




По слову святых отцов, Великий пост — это весна духа, ведь когда мы себя ограничиваем телесно, расцветает наш дух. Кто вкусил эту радость Великого поста, тот уже дорожит этими днями, ждет их. Только невоздержанная душа, человек, ублажающий свою плоть, воспринимает пост как нечто тягостное. Когда человек держится церковного устава, проникается духом богослужения, готовит себя ко вступлению в Четыредесятницу, тогда и те ограничения, которые связаны с великопостным периодом, воспринимаются им органично.

Церковь по отношению к своим чадам имеет характер материнский. Это и ласковость, и строгость педагогики, чтобы довести нас до Христа. Церковь всегда во всем дает нам постепенность. Есть люди, которые имеют навык поста: А есть те, кто только начинает воцерковляться: Это, с одной стороны, аскеза, ограничивающая нашу телесность, а с другой — особый характер богослужения, которое возвышает душу.

И одно дополняет другое. Так действует любящая мать по отношению к чаду: Так же нас ведет и Церковь. Думаю, что та антиномия, которая существует и ярко выражается в масленичные дни, объясняется этим характером. Священник Алексий Зайцев клирик Свято-Троицкого храма г. Говоря о масленице точнее, Сырной неделе , мы должны помнить: Тот, кто следовал церковной традиции, воспринимал последнюю неделю перед Великим постом как самую важную ступень подготовки к нему. В лоне святой Церкви сложилась богослужебная практика подготовки к Сырной неделе в молитве и покаянии.

Мы помним из отечественной истории, что великопостные дни накладывали отпечаток на образ жизни всех граждан государства Российского, включая и тех людей, кто не имел глубокого религиозного чувства и даже вообще не принадлежал к Православию. Именно эта традиция легла в основу масленичных гуляний в дореволюционной России с их кулачными боями где могли и убить ради потехи , пьянством, чревоугодием и развратом.

Церковь и государственная власть пытались противостоять разгульной составляющей предпостных дней, но это не всегда удавалось. С оскудением веры в русском народе масленичные гуляния приобретали все более безнравственный характер и в них стали все явственнее проступать элементы язычества.

Если человеку не нужен Великий пост, то и в масленице он будет искать отраду только для плоти. Стоит отметить, что для каждого христианина масленица — это время, когда следует уладить свои мирские дела, провести необходимые светские встречи для того, чтобы дни Великого поста посвятить исключительно заботе об исцелении своей души.

Повторюсь, разумнее решить свои мирские проблемы до начала Великого поста, нежели обращаться к ним в самые первые и важные его дни. Так было и на Руси. Переход от зимней спячки к весеннему возрождению знаменовался праздником, который назывался комоедица или масленица. Церковь далеко не всегда полностью упраздняла народные языческие традиции и праздники, понимая, что просто запретительные меры малоэффективны, но часто замещала языческие праздники христианскими и как бы воцерковляла народные обычаи, придавая им совсем иной смысл.

Так было и с радоницей, и с обычаем колядования, и с той же масленицей. Церковь приурочила масленицу к Сырной подготовительной недели перед Великим постом, убрав языческий смысл и заменив его новым христианским содержанием. Для православных Сырная седмица, масленица — неделя плавного перехода к посту. И даже трапеза, уже лишенная мясных снедей, напоминает нам об этом.

Она посвящена воспоминанию о Страшном суде. Мы, разумеется, не отрицаем разумное, умеренное веселье на масленицу. Ходим друг к другу в гости, едим блины и копим силы перед постом.

Но, к сожалению, приходится наблюдать, что не все соблюдают меру, а многие проводят Сырную неделю вполне по-язычески. Я не говорю о тех людях, которые не соблюдают пост — для них не существует и понятия подготовки к посту. Они могут сжечь чучело масленицы, а потом с таким же интересом сходить на пасхальный крестный ход.

И то и другое, по их мнению, хорошо.


Ссылка

Дата : 2010
Совместимые Системы: Win 7, MacOS
Язык интерфейса: RU EN
Размер : 15.84 Mb




Комментарии

Имя:


E-mail:




  • © 2009-2017
    polyakov-mebel.ru
    Написать нам | RSS записи | Карта сайта